Рассказы.

Мы там встретимся.

А каково будет там встретиться нам всем, и в залежах памяти оживут образы. «Ну да, помню, Вы как-то сидели в метро и листали журнал». «О, и Вы? Кажется, тогда Вы были слепы, и я перевел Вас через дорогу». Да, увиденные однажды в вагоне, прошедшие второпях мимо, все вдруг окажутся знакомыми, близкими. А в родственниках наконец исчезнет все раздражающее, и предстанут перед нами милые порядочные люди.
Но ведь не только современники наши будут там. «О, я читал много раз Вашу книгу! Так вот Вы какой!» «Здравствуйте, здравствуйте, Ваши песни меня сильно поддерживали в жизни. Спасибо Вам». «Прадедушка, неужели? Мне столько рассказывали про твое чувство юмора!»
И не только предки. Грядущие поколения будут там. Узнает ли кто-нибудь нас? Да и какими предстанем мы там, где нет ни притворства ни грима?

Мы встретимся в небесном граде,
Там, где утерты все слезы,
Где золотом светят звезды,
Где все мы друг другу братья.

Мы встретимся тогда…

Эстрада для стада.

В минорных песнях о чем нынче поют? Ну, чаще всего про то, что я обманут, либо сам ошибся, либо другой обманул. Поют, что прошло то сладкое время, когда нам вместе было хорошо. И еще о том, что один-одинешенек человек на земле и даже самый близкий оказывается предателем. Депресняк полный! Послушаешь так, и можно идти мылить веревку. К счастью, мажорные лады сейчас доминируют над минорными. Ну-ка, что же в мажоре, может там что стоящее?
О-о, нечто вроде: ты мне – я тебе, ты меня – я тебя или давай-ка хряпнем хорошенько и к цыганам… Смысл примерно такой. И что же мы еще хотим? После такого мажора в душе обязательно наступит соответствующий минор. Ваш минор – расплата за мажор, неужели не ясно? Не ной, раз не Ной. Либо станем ответственно относиться к жизни, радоваться дружбе, любви и преданности, скорбеть о грехах, но не безнадежно, а с упованием на исправление. И песня научит любви, дружбе и преданности, поможет избавиться от грехов и исправить жизнь. Либо так и будем воспевать свои пороки и безутешно плакать у разбитого корыта. И, как результат, умрем во грехах своих. Где же, где наши добрые песни? Почему «здорово, корова» вместо «здравствуй, я вернулся»? Разве для стада наша эстрада?

Pro et contra (борьба помыслов).

— Да что ты напялила юбку до пят, так и проходишь всю жизнь в девках. Глянь, юбки-то давно выше колен или джинсы обтягивающие, и блузки прозрачные. Хоть по моде одевалась бы…
— А если вернется критская мода ходить с обнаженной грудью, если станут модны африканские набедренные повязки, что тогда? Пожалуй, насобираю на свою миниюбку десяток возбужденных парней, готовых так же отреагировать и на любую встречную деваху. Но разве это мне надо?
— Но ты только погляди: все кругом блондинки с длинными черными ресницами, с алыми губами. Сходи уж к визажисту, может, и из тебя человека сделает.
— Ну и пополню я число многочисленных блондинок. Хочу собой быть, а не куклой барби.
— А когда в метро заглядываются парни, почему скромно опускаешь глаза? Давно бы завела разговор с кем-нибудь.
— И превращусь в метрошную сплетницу. Достаточно, если прочтут в моих глазах доброжелательность.
— Да нет, у мужчин совсем другое понятие о любви: им нужно ощущать, а не фантазировать. Ты должна их разжечь, а не заинтересовать.
— Ну, тогда я умываю руки. Я же не многоразовая зажигалка. И как гадко это, пользоваться немощью другого, и как далеко это от любви, даже в мужском понимании. Надо человека любить, личность, характер, а не позывами руководствоваться.
— Ну уж, такие рыцари остались в средневековье. Так и будешь одна, без детей и без мужа.
— Однако, это лучше, чем остаться с детьми да без мужа. Если не найду любящего, то не полюблю. Но люблю, заранее люблю такого, чтобы был ответственным, искренним, внимательным и честным, чтобы умел дарить и принимать подарки, чтобы мог прощать и просить прощение.
— Не осталось таких на земле!
— Может, где завалялся один?
— Не дождешься!
— О Господи, дай сил дождаться! Эй, собеседник, куда же ты пропал? Ну где же ты, АУ…

Без церемоний.

Да разве сейчас кто церемонится? Найдут, что попроще, и ладно. И встречаешь совершенно немыслимые пары: она – умная, начитанная, он – баран бараном или же он – интеллигент, она – свистушка. А зачем, спрашивается. Зачем сдаваться, коли поиск не закончен? Уж верно, что на каждого купца есть свой товар. Только вот ждал бы товар, и искал бы купец. И дождется, и найдет. И заживут душа в душу, долго и счастливо. Но это в сказках и пир горой, и мед с пивом пьем, а в действительности все меньше церемоний и все мрачнее действительность.

Эврика.

Как откровение воспринимается каждая мысль. Вот живем, вроде слышали о многом, но в какой-то момент, как гром средь ясного неба: ба, так вот ведь как! И до Архимеда люди купались в ванных, и до Ньютона падали яблоки; но для них банальная вроде вещь стала откровением. И во всем это: в ощущении любви, красоты, премудрости, с какой устроен мир. Когда постигаем высший смысл, то становимся «просвещенными» (буддами в прямом смысле). И это так замечательно, до глубины смысла, до разделения членов и мозгов. Сильнее слов и образов. Пожалуй, единственное подходящее слово – «эврика», я нашел!

Уточка.

Она спустилась на воды Москвы-реки у Воробьевых гор, и сразу бросила в нее волна от проходящего катера пластиковую бутылку. Нет сил больше лететь. Селезень попался безответственный: наделал делов и улетел. Теперь ищи его по всей средней полосе. Ну да и Бог с ним. Надо искать место поукромнее, чтобы не нашли эти большие животные. А сколько от них шума! Нет, чтоб вместе со всеми благопристойными птицами на заре петь; галдят, когда уже зашло солнце. А иной раз устраивают страшные хлопки, просто сердце в пятки уходит. Кажется, у них это называется салют. Конечно, понимаю, что им самим нелегко живется. Кто-то поместил их в каменные коробки. Заставил ходить по каменным дорогам, ездить в железных домиках. Но это все не о деле. Вон укромный куст, там пусть и будет дом для малышей. Вот только бы собаки не нашли…
Сколько их у меня? Так, так, так, - вроде десять. А один, ну просто вылитый отец! Уже всю траву вокруг перещипала, надо нам перебираться к воде. Ну, дети, стройтесь. Нет, ты, сынуля, иди в строй и больше вперед не выбегай. Так, так, так, - идем аккуратно, без шума. Если рядом окажутся большие животные, прыгайте в воду, они плохо плавают. Все, пошли. Сынок, вернись в строй!
Вроде все спокойно, и детки хорошо плавают, вот только крылья потом в черной слизи какой-то, ну да ладно. Главное, чтобы собаки не поели. Странные эти большие животные: иной раз бросают в нас бутылкой, а иногда кидают вкусные крошки. Правда, вредное это лакомство, но зато детям нравится. Много катеров проходит, и вода неспокойная, лучше уж ночевать на берегу. Дети, все под крылья, может, меня не тронут…
Сижу здесь как больная. Уже крылья устали от напряжения. Каждое большое животное обязательно подойдет, поглядит, да еще и скажет: «Что это утка такая толстая?» Посидели бы так с десятью детьми под крыльями! А одно из них подошло, и давай фотографировать, словно я фотомодель тут. Ой, собака! Так, так, так, - дети, быстро в воду! Нет, однозначно надо переходить в озеро. Где-то недалеко я видела, когда летела. Как бы только добраться?
Так, так, так, дети, из строя не выходим, идем тихо к озеру. Нет, не бойтесь, та собака с веревкой на шее, она не тронет. А это что еще? Каменная дорога и железные домики снуют туда-сюда. Так, так, так. Так, так, так. А как? О, вроде бы остановились. Нас пропускают. Дети, идем. Ах, поехали! Бежим, быстрей, да не нужно строем…
Утята бросились врассыпную. Утка, поняв, что опасность слишком велика, поднялась в воздух и перелетела на другую сторону проезжей части, и оттуда грустно крякала. Но тут большие животные ненадолго превратились в людей. Остановили движение, вышли из машин и перенесли на руках утят к маме. Один, самый пронырливый, упал в водосточную яму, так не поленились, сняли решетку и достали. Его, испуганно пищащего, отнесли на обочину. Так, так, так, - всех пересчитала утка и пошла вдоль забора к озеру. Но озера уже давно не было. На том месте укладывали фундамент для новой каменной коробки. Так, так, так…

С точки зрения вечности.

Какова жизнь моя с точки зрения вечности? Неужто одно пустое копошение, стяжание пестрых бумажек и медных кругляшей, только ли еда и развлечения? И жизнь, вот она, рядом где-то плещется в волнах морских, шелестит с листвой деревьев, бьет ключом, чистой родниковой водой бежит между камней. И вот, сегодня я есть, а что завтра – не знаю. Знаю только, что когда-то не увижу ни воды, ни деревьев. Когда-то закончатся все кружения, и захочется просто глоток свежего воздуха. А нужны ли были эти копошения и медяки? Единственное, пожалуй, стоящее основание – так это нести добро в мир, нести как получится, любыми пригодными средствами, чтобы не осталось ни прожженного часа, ни беспутного дня, ни тщетных лет. И тогда не грустно будет уйти в вечность, и вечность сама придет в мои ежедневные копошения.

Где-то на веранде.

Ты, наверно, сидишь где-то на веранде, и мама наливает молоко в кружку. А над твоей головой, в синем небе движется маленькая точка – самолетик. И в нем сижу я и пишу тебе эти строки. Знаешь, мне в окошко видно столько домов, лесов, полей, дорог и рек, что и не счесть. Иногда их закрывает пена облаков, и кажется, что проносимся над хлопьями ваты. Замечательно смотрится свысока наша земля: такая уютная, а каждый поселок словно манит заглянуть в него. Иногда вырастают горы маленькими бугорками, но куда интересней там, где живут люди.
Так вот и лечу я , смотрю внимательно в окно, как ты сидишь на веранде и пьешь свое парное молоко. И знаешь, за горами и морем сидит на своей веранде маленькая девочка, такая же веселая, как ты, и пьет она сейчас апельсиновый сок из свежих фруктов. И видит в небе маленькую движущуюся точку. И сколько еще сидят сейчас на своих верандах, в комнатах и парках малышей и взрослых, пьющих и непьющих, и каждый из них чем-то интересен, неповторим. Жаль только, что маленькой точкой пролетаю я по небу, и нет возможности познакомиться с каждым. Но ты, когда подрастешь, обязательно махни через горы и найди ту веселую девушку, что пила апельсиновый сок на веранде.

Римская сиеста.

Когда спал зной дня, и на небе появились звезды, весь народ, прятавшийся прежде по домам, высыпал на улицы. Соскучились люди по общению, а тут еще музыкальный фестиваль под открытым небом: поют, пляшут на берегу Тибра, в древнем районе Трастивере. Все возбужденно беседуют, потягивают пиво, веселятся, водят хороводы. Бары переполнены, всем весело. Так гуляет вечный город.
А сутра, рано-рано, летают над Римом огромные чайки и словно смеются над нами, что все еще лежим, а уж солнце давно ласкает лучами красоту античных зданий. И, пристыженная смехом птиц, бегу по улочкам тихого города, по застывшим памятникам истории, культуры и вандализма: по мосту через Тибр, мимо церквей и еврейского гетто, через форум, между арок и фонтанов. Бегу, пока не раскалила форум августовская жара. Звонят колокола, бьют часы, шумят уборочные машины, собирая остатки вчерашнего торжества. Начинает палить солнце, но я уже вблизи от пристанища: узкие улочки Рима и не дают предположить, что почти за каждой дверью кроется внутренний дворик с цветами и прохладой. И у меня, к счастью, есть ключ от одой из таких дверей.

Homo socialisticus.

Западная психология придумала определение для нашего брата: мол, социалистичность – это диагноз. И хотя можно было бы в ответ каждого из них обозвать homo capitalisticus, но, пожалуй, не мешало бы разобраться, в чем нас обвиняют.
Говорят, что нет у нас хозяйственности: вон, вытоптанные клумбы, замусоренные улицы. Вон пустые поля, обшарпанные дома. Да, небогато живем, но как появляются деньги, преображаются и дома, и газоны.
Теперь все меняется: мы не собираем этикетки от иностранной продукции и с напрягом любим «запретные плоды» Запада. Но иной раз, зайдя в уборную к знакомому и обнаружив на стенах коллекцию фантиков от жвачки или выставку запретительных табличек, радуешься, словно часть нашего сознания осела на стенах сортира.
Да, любили раньше заборы и таблички. Но хоть заменяют их нынче живыми изгородями, суть от этого не меняется. Капиталистический Запад тут нам ни в чем не уступает. Даже наоборот. Мы пошли в лес, набрали ягод, грибов, костер развели, рыбки нажарили: так душевненько! А они? Прежде выясни, не является ли лес чьей-то собственностью, получи разрешение на сбор грибов, заплати пошлину за ловлю рыбы… Какая уж тут романтика?
Еще говорят, не умеют наши товарищи работать: квасят и бездельничают. Пожалуй, платили бы на международном уровне, и все бы работали. Не оправдываю бездельников. Действительно, бальзам на душу, когда видишь работающих серьезных мужчин, а не спившихся пройдох. Но по разные стороны оказались мы от нормы. У них работают ради работы и не умеют жить и отдыхать. У нас же пытаются отдыхать и жить, но не хотят работать. Может, время нам поделиться навыками?
Но главное преимущество нашей развалившейся системы – оптимистический альтруизм ее лучших представителей. Может, и идет он со времен русских общин и братчин, но все еще существует. Нам не трудно подставить руку, когда пошатнется сосед, мы запросто переведем через дорогу слепого, назовем продавщицу хозяюшкой, возмутимся поведению хулигана и вступимся за обиженного. В этом наше богатство. Нет в нас пока западного «каждый за себя». И поэтому наш диагноз не так плачевен. Да и в самом названии социум, а не капитал, и это приятно!

Украденная тишина.
Удивила меня мысль Льюиса из «Писем баламута», что шум способствует гнусикам проводить свою гнусную пропаганду. А ведь верно! «Под шумок» много можно дров наломать. Вот только сосредоточенно подумать не получается! С шумом и барабанным боем хорошо трясти телом, маршировать, но для умственной работы нужны тишина и сосредоточенность. Забавно, что добровольно отдают люди принадлежащую им тишину: постоянно включенным телевизором, приросшими к ушам наушниками. И заглушают в себе последние позывы к мыслительному процессу фоновым шумом. Исихия, молчальничество – одна из целей христианского аскетизма. Отдались от суеты мирской и найдешь в самом себе такую суету и неразбериху, что понадобятся годы подвига, чтобы сделать простым ум, независтливым сердце, непохотливым взор; чтобы ощутить в себе ту тишину, в которой, как в прозрачном озере, отобразится великолепие неба. Но это долго и немодно. Куда проще врубить музон и заглушить происходящую в душе бурю. Заглушить, но не усмирить. Да и кто усмиряет бури? Был Один такой в истории, но ведь для этого надо историю знать, надо стучать, искать и просить. Не многим это надо! Но у многих шум в ушах и голове, скончавшаяся, не родившись, мысль и украденная гнусиками тишина.

Я любим.
Ничего, что один живу, и никто не звонит мне. Я любим. Пусть работа, давка в метро, духота от летнего города, я-то любим. Сердце бьется радостно и хочется заговорить с каждым прохожим. Конечно, я любим. Иначе не наворачивались бы слезы на глаза от красивого заката, от малейших проявлений человеческой доброты; не болело бы сердце за каждого, и не воодушевлял бы так всякий новый день. Любим я, ведь вижу живой взгляд чутких глаз, слышу речь, вкушаю от всего многоплодия земли, чувствую аромат цветов. Любим, и все так остро во мне воспринимает окружающую красоту. И люди, каждый как огромная книга, которая доступна лишь отчасти, выборочно и не всем. Вот идет навстречу такой источник жизненных знаний и восприятий, останови, заведи с ним беседу по душам, и откроется тебе то, что ты бы сам никогда не постиг. Любим, однозначно любим той Любовью, которая побуждает меня любить всех и вся.

Дни недели.
Как замечательно именуются у нас дни недели: это вам не европейские языческие названия. Наши дни недели – кладезь мудрости. Вот, возьмем понедельник, день, следующий за «недельником». Встаешь сутра: ага, безделье в сторону, надо делом заняться. Вторник: ясно, второй по «недельнику», опять волынки прочь. Среда – середина трудовых будней, четверг, пятница; и суббота, еврейский покой и христианское приуготовление к «недельнику».
И вот, наконец, и сам он. День солнца в европейских языках, день Господа в латыни и греческом, а у нас – воскресенье, в древнерусском «неделя». Да и как делать дела в такой день? День воскресный, ведь вспоминается Воскресение Христово, да и всеобщее Воскресение, быть может, произойдет в этот день. Празднуем, а не праздно проводим время, чтобы с новыми силами вступить в трудовые будни. И так до следующего воскресения. Каково это, услышать атеисту: «До Следующего Воскресения»…

Уходя уходи.
Ты, конечно, ищешь повод остаться и думаешь, уходя, что совершаешь большую ошибку. И меня заставляешь думать, что вот, предложи я, и ты тотчас кинешься в мои объятья. Но я молчу, и ты зашнуровываешь медленно ботинки. А я улыбаюсь и иду отпирать дверь, и не превращаю наше расставание в трагедию. Зачем воровать то, что можно взять свободно? Будет завтра, и знаешь ты мой номер телефона, и, конечно, позвонишь, коли любишь. И встретимся еще, а пока иди с миром. Зачем начинать все так скомкано? Зачем привязываться к телу, когда еще нет душевного единства?
Наверняка в эту минуту у тебя самые честные намерения. И ты уверен, что любишь, в этот романтический вечерний час. Но обманчивы наши порывы. Приходи завтра, хоть сутра, приходи, когда хочешь, всегда рады тебе. Может, помнишь, есть евангельская притча о добром пастыре. Конечно, смысл ее духовный, но подходит она и в этом случае. Тот, кто перелазит через забор, - это тать и разбойник. Он только напугает и обкрадет. Неужели хочешь уподобиться ему? Заходи воротами, как добрый пастырь, и овцы сбегутся на твой голос. Если уверишься в серьезности своих чувств, приходи «воротами», протяни руку и обещай сердце. А если нет, то не виню тебя. Только не превращайся, прошу тебя, в татя и разбойника.